Et Cetera
Алла Марченко «Ахматова: жизнь»

Есть вопросы, которые можно использовать в качестве маленького теста: Пушкин или Лермонтов, Толстой или Достоевский, Москва или Петербург… Еще можно: собака или кошка? Чай или кофе? Ну, и естественно: Ахматова или Цветаева?
Не знаю, как тебе, Читатель, а мне сложно ответить на этот вопрос. В юности я, конечно же, больше любила Цветаеву – с ее невероятным даром (не случайно Бродский считал ее самым мощным поэтом ХХ века); Цветаеву – с ее жаждой несбывшегося – того, что равно и желанно, и невозможно (оттого и желанно); с ее максимализмом; с великолепным презрением ко всему, что – не она (все, что любила, немедленно включала в себя, в свое «Я» – начиная с грозди рябины и заканчивая «камчатским медведЁм на льдине», и до сих пор мне до мурашек на коже нравится это «ё»).
Ахматовой я не любила. Пролистав «Вечер» и «Четки», вежливо закрыла, чтобы не возвращаться к этим девичьим «розовым слюням». Ну что ты хочешь, Читатель, нормальная была восемнадцатилетняя дурища, втайне отождествляющая себя с Цветаевой. Не делайте этого, молоденькие поэтессы. Талант не сбудется (дважды такое не повторяется), а вот судьба – очень может быть… Но уже в девятнадцать мне в руки попался «Бег времени» – на тот момент наиболее полный сборник Ахматовой, я машинально открыла первую попавшуюся страницу и прочла: «… а так как мне бумаги не хватило, я на твоем пишу черновике». И все, все после этого стало звучать иначе – даже то, что я недавно так глупо окрестила «розовыми слюнями»: да-да, и «сегодня я с утра молчу, а сердце пополам», и «как не похожи на объятья прикосновенья этих рук». Уж не говоря о самых лучших – поздних ее стихах.
Цветаева и Ахматова – как лиса и еж из греческой притчи: лиса знает множество вещей, еж – одну, но зато очень важную вещь. Цветаева – лиса, Ахматова – еж. Какова же эта вещь, известная Ахматовой? Если попробовать перевести ее стихи и ее жизнь в краткую формулу, то получится что-то такое: когда проверишь себя не на жизнь, а на смерть, то поймешь: главное, чего нельзя позволить себе утерять ни при каких обстоятельствах – это чувство собственного достоинства.
Всего прочнее на земле печаль
И долговечней – царственное слово.
Обрати внимание на это «царственное», Читатель.
Книга Аллы Марченко «Ахматова: жизнь», номинированная на премию «Большая книга – 2009″ именно таким и рисует ее путь – извилистая, неровная дорога к чувству собственного достоинства. Пролегающая через гордыню, самолюбование, высокомерие, барство, эгоцентризм – к честному и прямому взгляду на себя самое. (Как-то случайный знакомый спросил меня – и этот вопрос помнится через годы и годы: «А вы уже научились говорить себе правду?»). Таким был ахматовский путь – увидеть правду о себе и не разрушить себя этой правдой, а напротив – выстроить. Цветаева заглянула в это зеркало – и не вынесла открывшейся в нем бездны. Ахматова – вынесла. Выстроила.
В этом ее частенько упрекают – и частенько умно. Например, блестящий литературовед Александр Жолковский не раз и не два писал об «ахматовском мифе», и, называя его «тоталитарным», сравнивал со сталинским мифом: «Ахматова, безусловно, первоклассный поэт. Вместе с тем она так выстроила свою стратегию, а частью она так выстроилась сама, так расположились юпитеры и прочая историческая подсветка, что ее безмерно и многократно преувеличили, восторженно раздули, превратив в святую, в этический эталон, в Анну всея Руси, порабощая читателей, третируя и изгоняя несогласных, исключая возможность не только спора, но и анализа «.
При всей симпатии к Жолковскому я понимаю, что это – лишь повод создать собственный «жолковский» миф, поработив им читателя, только с обратным знаком: не святого, эталонного и раздутого, а умного, скептического и «постмодерного». Что ж, имеет право.
Создавала ли Ахматова миф о себе? А кто не создавал? Есть замечатльное наблюдение: любой из нас строит свою жизнь по образцу художественного произведения, сиречь – мифа. А поэтам – тут уж, как говорится, сам Бог велел. Другое дело, что в этом и коренится драма, а порой и гибель. Один из любимых моих поэтов того времени – В. Ходасевич – писал, что и величие, и трагедия его современников питались из одного источника – желания, чтобы жизнь отливалась в литературные формы.
Это, безусловно, касается и ахматовского антипода – Цветаевой. Ее катастрофа была именно в том, что жизнь вопиюще не хотела строиться по марке литературы. Ахматова поступила проще: она созидала себя, как и свои стихи – из «сора» («когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда…»), т.е., из каждодневных мелочей утекающей жизни. В этом вся Ахматова, сумевшая сор, обыденность, повседневность (подчеркиваю: сор, а не мусор, о мусоре – чуть ниже) поднять до уровня величия. Все детали жизни свела в единое целое – в достойное, в высокое имя. А что с этим именем было сделано потом – поклонниками и ниспровергателями А.А. – в этом уж Ахматова не повинна.
Тем более она не повинна в мусорном пакете тенденциозно трактуемых «фактов» под названием «Анти-Ахматова», которое недавно выпустила в свет некая Тамара Катаева, логопед-дефектолог по профессии… По профессиональной привычке логопедша начала править дефекты Ахматовой: «язык трубочкой, язык попаточкой, язык жалом». Лучше всего Тамара Катаева освоила позицию «язык жалом». До нее ни один даже самый яростный недоброжелатель не называл Ахматову «грязной оборванной психопаткой». «Полумонахиня-полублудница» – в позорном постановлении Жданова была, а вот «грязная психопатка» – это ноу-хау г-жи Катаевой. Видимо, чует она в этом что-то родное, понятное… Увы, именно мусорное с наибольшим удовольствием и «хавается пиплом». Любовь к мусору – это карма плебеев …
На этом фоне работа Марченко смотрится пусть не алмазом, но во всяком случае – чистым камнем, чем-то вроде горного хрусталя. Автор искренне пытается не лгать, отказавшись о мифов и «ахматовцев», и «антиахматовцев». Но до чего же сложная задача – найти истину, говоря о реальном человеке, да еще и постфактум! Ведь его жизнь складывается из противоречащих друг другу фраз и поступков, из ошибок и находок, увлечений и любви, обманов и обманутости, из эгоизма и ненависти к себе. И из покаяния – а Ахматовой было в чем каяться.
Чаще всего Ахматову упрекают в том, что она не сумела «соответствовать» своему великому мужу – Николаю Гумилеву и быть хорошей матерью своему сыну – Льву Гумилеву. Мученическая судьба обоих (казнь Гумилева-старшего, лагеря Гумилева-младшего) как будто бы ставит на ней клеймо: «виновна». Хотя в чем? В том, что не любила мужа? А Гумилева было очень и очень нелегко любить. Это для нас он – классик, ангел без крыл. А для современников – самоуверенный и закомплексованный гимназист, потом юноша с бесконечно сменяющими друг друга сверхидеями, потом эксцентрик с манией величия. А уж два поэта на одной территории…
При этом «антиахматовцы» странным образом забывают о том равнодушном высокомерии, с которым Гумилев относился к стихам Ахматовой. О его изменах. О внебрачном сыне Оресте, к которому отец остался так же индифферентен, как и к «официальному» – Льву. И главное не задаются вопросом: а почему это именно она должна была соответствовать? Уж не говоря о том, что Ахматова – во всяком случае, в тех условиях, которые сложились (а условия просты – его ранняя смерть, ее долгая жизнь) – поэт, гораздо более глубокий и уже с 30-х годов куда более философичный, чем Гумилев. Как говорится, при почих равных.
С сыном сложнее. Лев Гумилев (а за ним и антиахматовцы) обвинял мать в небрежении к нему – и в детстве, и позже, в годы мытарств по лагерям. Не мое дело осуждать или оправдывать отношение Ахматовой к маленькому сыну, но, думается, вовсе не одна она среди тогдашних петербургских дам – да и право, только ли тогдашних и только ли петербургских? – оставляла сына в имении бабушки. Не на чужих людей. Не в бедности. Не в одиночестве. С письмами и приездами. Что касается излюбленного «антиахматовцами» обвинения в том, что Ахматова не стремилась вызволить сына из лагерей – то достаточно почитать Марченко или, скажем, вершину биографической прозы – «Записки об Анне Ахматовой» Лидии Чуковской – как делается ясно: это бред. Сперва простительный бред измученного лагерями сознания Гумилева, а потом уж непростительный – намеренный, тенденциозный – бред современных любителей «жареного».
К счастью, Марченко вовсе не ставит целью развенчивать «ахматовский» или «антиахматовский» миф: опытный литературовед, она идет не от жизни к стихам, а от стихов к жизни. Потому-то и игнорирует значимых на разных этапах ахматовской жизни людей, и нивелирует некоторые не менее значимые обстоятельства. То, что не вошло в стихи, не коснулось их ахматовским «крылом», – выводится за скобки. Таков ответ на вопросы: а почему так мало об отношениях Ахматовой и Модильяни, о браке Ахматовой и Шилейко и т.д. А вот именно поэтому. Для литературоведа начало всему – стихи. О связах пусть пишет тот, кому чем «желтее» – тем интереснее. А хоть бы и логопед.
Самое большое достоинство книги Аллы Марченко – то, что автор действует без подмен. Без «обелений» и «очернений». Без деления героев (да и какие они герои – ведь это «живые», хоть теперь, конечно, уже давно умершие – люди) на «агнцев» и «козлищ». С интересом и пониманием. Мало кто из нынешних биографов пытается войти в жизнь, в мотивы и воззрения своего персонажа, проникнуться его ценностями и привычками (раве что Дм. Быков и А. Варламов, да и то не всегда) – куда чаще мы имеем дело с подменой: создается некая умозрительно-психологическая схема, ей дается имя исторического лица, и автор с удовольствием отрабатывает на ней собственные идейки и комплексы.
Что же может привлечь к этой книге не специалиста – литературоведа или культуролога, а тебя, Читатель? То, что это не просто биография, а биография беллетризованная, своего рода роман об Ахматовой. Потому и читается – не оторвешься. Правда, подчас такой подход отзывается некоторым бисквитно-кремовым душком: чисто «романным» досочинением на предмет того, что в тот или иной миг подумала или почувствовала героиня. И впрямь называла ли она в мыслях Гумилева «сопляком»? Отдалась ли она проезжему незнакомцу (прототипом которого реальности был вполне «поименованный» человек – В.В. Голенищев-Кутузов)? Продумывала ли пять сцен расставания с ним? Шутила ли, глядя в зеркало: фуй, какой морд! Для меня всего этого «немного много», но я вовсе не претендую здесь на правоту. На вопрос, что важнее – написать добротно-дотошную книгу об Ахматовой, с метрономом высчитывая канву ее жизни, или же увлекательный роман – можно ответить лишь одним: то, что будут читать. И может быть, как раз с этих беллетристически-легко написанных страниц для многих и начнется путь к Ахматовой – вдаль и вглубь? Хотелось бы верить.
Книга предоставлена магазином OZ.by

Et cetera
«Доктор Хауз»: к открытию шестого сезона

С недавнего времени во мне поселился страх. Я стала бояться, что «Доктор Хауз» когда-нибудь закончится. Нет, не из-за того, что «подсела» на нон-стопную историю об этом сверх- и одновременно недочеловеке: знавала я потери и побольше. Не из-за себя даже – из-за несчастий, которые постигнут человечество. Сколько домашних вечеринок развалится из-за того, что не о чем больше будет говорить! Сколько браков распадется из-за того, что исчезнет час Великого Семейного Единения перед телеэкраном. Но больше всего я беспокоюсь не за мир, а за мою маму, которая намедни, молодо улыбнувшись, призналась: «Стыдно сказать, я влюбилась в доктора Хауза». Мамочка, я тоже, и мне тоже стыдно. Это вообще случилось неожиданно: как известно, любовь нечаянно нагрянет. Как известно, любовь зла, полюбишь и Хью Лори, впрочем, не о блистательном Лори речь, а о Хаузе. Как известно, жизнь прожить – не поле перейти. Словом, смотрела себе, смотрела от нечего делать («дело было вечером, делать было нечего»), а потом… это самое… ну в общем… Так вот оно и бывает. Увы и ах.
Надо сказать, что мой предшествующий стаж смотрения сериалов насчитывал четыре киноединицы – по одной в десятилетие: в 70-х это был черно-белый Штирлиц, испускающий колечки дыма с экрана в тарелку с моей ежевечерней манкой; в 80-х его сменила милая Изаура (она стыдливо косилась в ночной горшок моей полугодовалой дочери); в 90-х я сподобилась посмотреть аж три серии «Санта-Барбары». Его герои отнеслись ко мне безучастно: они были заняты Си Си Кэмпбелом, лежащим в коме. Я оскорбилась и больше сериалов не смотрела. В таком райском неведении мне удалось дожить аж до Кати Пушкаревой: ею в количестве 200 серий меня осчастливили друзья. Я смотрела фильм на учетверенной скорости, пролистывая разом по тридцать серий – было очень интересно, когда героиня, наконец, вымоет голову, а также – каким образом Нелли Уварову смогут сделать красавицей – об этом голосили анонсы. Голову Катя вымыла где-то в пятидесятой серии, красавицей так и не стала. Что и следовало доказать, как мы писали в тетрадках по математике.
Но Хауз – Хауз это другое… И не только другое. На сегодня – это «наше все». Что ж делать, если со времен Пушкина наши вкусы столь круто изменились! Каковы мы – таково и «наше все».
Чем продуктивна любовь к Хаузу? Она объединяет всех – все возрасты, социальные слои, все субкультуры – единой общей темой не просто беседы, а самой жизни. Она преодолевает неравенство – в том числе и гендерное. Попробуй-ка заставь умного мужчину смотреть «Кармелиту»! А «Хауза» смотрят. Бухтят, что больше всего их интересуют научные загадки (а именно: саркоидоз, амилоидоз, волчанка, ну, на худой конец, ленточный червь в мозгу), но это не мешает им искательно заглядывать в декольте доктора Кадди. Для них Хауз – своего рода зеркало несбывшегося («Эх, не шел бы я на компромиссы в виде бизнеса и брака – вот что могло бы из меня выйти! Между прочим, мама всегда говорила, что я особенный»). Для женщин небритый бомжеватый Хауз –кардинально иное, нечто под рубрикой «обнять тебя и плакать над тобой»: «Вот я бы его вылечила!», «Эк я бы его полюбила!», «Ух, я бы его приодела, причесала, заразила бы жаждой жизни, устроила бы ему режим и каждый день наглаживала бы ему сорочку» (нужное подчеркнуть). Но дело даже не в этом. Главное счастье состоит в том, что мы не имеем возможности выволочь Хауза с экрана (я имею в виду не примерного мужа и трижды отца Хью Лори, а именно Грегори Хауза – циника, социопата, морального вивисектора). Выволочь и присвоить. Именно поэтому у нас его никто не отберет. Спасибо сценаристам – Хауз неизменно один. Проститутки, пригрезившаяся ночь с Кадди или непригрезившаяся с замужней немкой из шестого сезона – не в счет. Хауз ничей. А значит, потенциально «всехний», как мы говаривали в детстве.
Но зачем, зачем он нам сдался? Ведь попадись нам в реальности некто подобный, мы бы и получаса рядом не выдержали, убежали бы, закрыв голову руками, а может, и попытались бы придушить: не случайно лишь олимпийски совершенная Кадди да лапочка Уилсон в состоянии его терпеть. И ладно бы Хауз был «на лицо ужасным, добрым внутри» – так нет же, добротой здесь и не пахнет. На таком выжженом поле ничего хорошего не взрастает, лишь верблюжья колючка.
Качества, привлекающие нас в Хаузе, – не ум (весьма специфический и специфически ему отказывающий), не юмор (весьма специфический и далее по тексту) и тем более не сексуальная привлекательность (уж и вовсе специфическая… Хауз сексапилен настолько, насколько может быть сексапильной голова на тощих хроменьких ножках). И, уж конечно, мы вовсе не желаем, чтобы подобное страшило стояло у нашего одра в больнице, резало нам в лицо отвратительную правду-матку, равнодушно слушало бы наши стоны, смотрело бы телевизор, уписывало бы передачку, принесенную нам родственниками, и вместо нашего немедленного спасения охотилось бы за трусиками Кадди. Я бы малодушно предпочла менее компетентных и более человечных врачей. Меня устроили бы Уилсон или Тауб. Кэмерон сладка, как сгущенка Рогачевского комбината, Чейз излишне, как-то по-щенячьи молод (боюсь, что с ним это навсегда: такие из юности мигом перепрыгивают в старость, минуя зрелость), Тринадцати просто не существует, а Формана не существует с момента, когда появилась Тринадцать… Но даже и они лучше, чем светящиеся над тобой – больным и испуганным – глаза нечеловечьей льдистой голубизны.
Смею предположить, что более всего в Хаузе нас привлекают те качества, которые опровергают современную культуру, стоят наперекор основным тенденциям времени и жизни.
О первом я уже сказала. Хауз одиночка. Он – вне давки. В мире навязчивых коммуникаций, знакомых и незнакомых «френдов», «Одноклассников», «моймирников», «вконтактников»; в мире, где каждое наше передвижение сопровождают толпы (прыгающие на танцполе, орущие на футболе, целеустремленно несущиеся по улицам, теснящие в автобусах) Хауз имеет сомнительное счастье не принадлежать никому и ничему. Не участвовать, не подписывать, не состоять, не смотреть новости, даже, похоже, не голосовать. И главное – не отвечать ни перед кем, ни перед чем, кроме своего дара. Ответственность перед собой у Хауза напрочь отсутствует. Впрочем, как и перед другими. Но есть высшее – дар. То, что раз и навсегда вышвыривает человека из общности и ведет неведомо куда. В бездомье. В кочевье. К истине.
Так что второе «наше все» в Хаузе – именно дар. Вернее, Дар – вот так, с прописной буквы. Странный, неуместный, даже неприличный в наши малодаровитые дни, где все значимое имеет обыкновение скатываться к своим плоским подобьям: любовь – к «ятебяхочу», творчество к «креативу», дружба – «к корпоративу», а ум – к «успешности». Дар – это страшно. Дар это чревато – и куда более тяжелыми вещами, чем боль или викодин. Потому что за Дар платишь больше, чем можешь, ибо заплатить за него не в человеческих силах. Потому-то и платишь по высшей мере, делаясь больше самого себя.
Третье – непокорность. Я еще помню по-настоящему непокорных (сейчас этот вид, увы, вымирает), а не просто неслухов, делающих эпатаж жизненной программой. Неслухи ведут себя отважно – но лишь дотуда, докуда «разрешено» – и безошибочным нюхом чуют эту грань. Потому они всегда в выигрыше. Одним импонирует их храбрость, другим – безопасность. Пошумят, попылят – и Бог с ними. С ними интереснее, забавные такие… Но истинная непокорность – это другое. Это то, что запускает планету вертеться «по новой». Это не образ – именно непокорными были Коперник и Джордано Бруно. Да и Галилей – в конце-то концов. Именно потому нам и неприятно, когда Хауз просит прощения у копа и – особенно – когда слушается психоаналитика. Хочется с классическим пафосом произнести: «Не верю». Но, к счастью, Хауз вопиюще непоследователен, что дает возможность надеяться на то, что шашни с психоаналитиком долго не протянутся.
Все вместе это складывается в образ, абсолютно противостоящий правилам и обычаям современной культуры – в образ Другого, того, на кого мы отказываемся быть похожи, потому что не хотим быть несчастными. Кстати, к шестому сезону Хаузу тоже захотелось счастья. Не дай Бог, это случится – и многим из нас придется серьезно подумать, чем теперь заполнять вечера. Счастливый Хауз – это не просто скучно, это обман обманов. Нам нужен именно такой, Другой Хауз – мучающий и мучающийся, инфантильный и мудрый, не знающий как обращаться со своими и чужими чувствами, чурающийся приличий и настырно верный своему дару. Благодаря Хаузу – одиночке, гениальному психопату и непокорному скандалисту – мы потихоньку, по крошечке, по крупичке понимаем, что счастье – это не далеко не все, чем можно заполнить свою жизнь. И тем паче – культуру. До нас доходит, что поглаживание себя по шерстке – не лучший способ состояться. И что успешность – ничто перед блеском ума, а креативность – перед бесцельным, не приносящим дивидендов творчеством. Мы жалеем, что у нас сотни «френдов», но нет ни одного Уилсона.
Заметь, Читатель, я не говорю о сериале. Обо всей этой безумной бредятине с трусиками доктора Кадди и спермой покойного мужа Кэмерон. Сериал как сериал: разные серии сляпываются разными сценаристами, потому происходят и безобидные несуразности, и невероятные перемены в характере героев: ласковая Кэмерон становится женщиной-вамп (может, она прочитала книжку «Как стать стервой»?), Чейз пробавляется доносительством, а проницательный и порядочный Форман крадет чужое открытие. Я – вовсе не об этом.
Я о Хаузе, который остается собой. Чего и нам с тобой желаю.

Et Cetera
Джон Апдайк, «Террорист»

В начале этого года умер писатель, любовь к которому сопровождала меня почти всю жизнь, с того момента, когда я впервые открыла переплетенную вручную книжку, где под неказистой кожзамовой обложкой таилось неслыханное богатство – сборка романов, вырезанных из журнала «Иностранная литература». Не буду рассказывать о том, что значили для нас тогда «толстые журналы» – некоторым читателям это известно, другим – неинтересно, но факт остается фактом: такие самопальные книжки в 70-е–80-е годы могли составить честь любой личной библиотеке. Помню, как впервые в такой «переплетенке» прочитала первую часть «Мастера и Маргариты». Именно первую – вторая «жила» в Москве: отец и тетка, брат и сестра по-братско-сестрински разделили обожаемый текст. Потому к тому времени, когда я добралась до Москвы и прочитала вторую часть, первую знала уже практически наизусть. И до сих пор люблю ее больше второй…
Общеизвестно, что культура, где человек – мелкая сошка, а интеллигент – и не вполне человек, а вежливый синоним «дармоеда», то есть – в нашем случае – культура советская – подчеркнуто литературоцентрична. В отсутствие политики (вернее, хоть какого-то участия в ней), бизнеса, в отстутствие деловых людей как таковых, в отсутствие развлечений (от «Аншлага» и «Камеди-Клаба» до корпоративных боулингов с пейнтболами), в отсутствие возможности путешествий – человек неминуемо утыкался в литературу. Литература давала иллюзию участия не в фантазии, а в жизни. И внутри официозной безжизненности возникали ее островки – не столько андерграудной, сколько творческой, хоть и не люблю я слова «творчество». Все что-то писали (подчас хорошо), а главное все что-то читали. Цитаты, имена авторов были не только собой – цитатами или именами – но парольной программой, по которой люди распознавали друг друга. Вы скажете: жили книжными идеалами, иллюзией, ненастоящей жизнью – и будете правы. Фокус в том, что ненастоящая жизнь создавала настоящих людей. Нигде и никогда я не сталкивалась с таким числом умниц и умников, с таким количеством талантов и их горячих поклонников (не фанатов!!!), как в самые застойно-совковые годы в СССР. Литература была жизнью, жизнь – в своих лучших, наиболее талантливо сыгранных формах достигала планки «почти-литературы». Помню, как я кинулась с кулаками на моего друга, физика Леньку (ныне в США, продает очки, дай ему Бог здоровья), кинулась – потому что отчаялась спорить с ним о том, что Пастернак Не Был Футуристом!!!
Не в меньшей степени эти люди любили театр, почти ежедневно бегали на концерты… Ах, какие были концерты! Какой было театр – о где ты ныне, невероятный Купаловский 70-80-х?
Кстати, именно эти люди (и я в том числе) так радовались развалу СССР – и не только потому, что структура эта уже в 70-е годы выглядела пародийно, а потому что стало можно читать то, что раньше было запрещено – например, «Архипелаг ГУЛаг». Среди моих студентов последних десяти лет нет ни одного, кто прочитал бы «Архипелаг ГУЛаг». Это не к тому, что студенты плохие. Это к тому, что литература ныне неактуальна. Не просто некоторые произведения. Литература как таковая.
Что касается «Иностранной литературы», она же «Иностранка» – то подписаться на нее было, пожалуй, самым большим счастьем. В номере обычно печатались два романа с продолжением. Один – родом обязательно из соцстраны, и ничего страшного: авторы выбирались прекрасные – Ежи Ставинский, Лайош Местерхази, Чеслав Милош. Другой – из капстраны. Так вот, никогда после, даже когда стало можно все, и книги пошли валом, я не читала таких замечательных книг в таких замечательных переводах. Если книга хороша, и перевод ее не портит (а порой и красит, как, например, переводы Н. Галь и Р. Райт-Ковалевой) – ставлю сто против одного, что она была напечатана в тогдашней «Иностранке». Странно, но почти все лучшее из написанного за рубежом было переведено и напечатано в стране «победившего пролетариата» – и Т. Уайлдер, и У. Стайрон, и К. Воннегут, и Дж. Апдайк, и Р. Пенн-Уоррен, и Грасс, и Белль, и Маркес, и многие, многие другие… Исключая Селина и Миллера, но, честно сказать, мне они, как говорится, и сейчас «по барабану».
Чтение этих романов было далеко не только (и далеко не главным образом) окном в западный мир. Скорее, это было похоже на встречу с незнакомыми родственниками, когда уже в аэропорту становится ясно: эти люди тебе близки. Американцы, немцы, французы, итальянцы – и у всех болит так же, как у нас. И все любят, смеются, плачут, умирают… И думают, и живут. Знаешь, Читатель, почему я кривлюсь от шуточек о тупых пиндосах-америкосах? Потому что я хорошо знаю американскую литературу двадцатого века – дай Бог нам, сегодняшним, быть хотя бы вполовину такими «тупыми».
Так вот, насчет «очень похоже». Самым похожим, своим, близким, знакомым, едва ли не самым родным для советской и постсоветской интеллигенции был Джон Апдейк. С того момента, когда я открыла переплетенку, таящую в себе его «Кентавра», стало очевидно, что этот писатель – наш. Не менее наш, чем Трифонов или Окуджава. Более того, мне – тогда двенадцатилетней поглотительнице взрослой литературы – стало ясно и другое. Нашими являются и герои греческих мифов, в которых обращаются апдайковские герои – учителя и ученики плохонькой американской школки. Оказалось, что сфера культуры – она же сфера человеческого (чувств, мыслей, терзаний и радостей) – общая, одна на всех. И потому «смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством, и потому не спрашивай никогда, по ком звонит колокол: он звонит по тебе». Это не Апдайк, это Джон Донн, английский поэт XVI- XVII веков. Но это о том же. Смерть Апдайка «умалила» мою жизнь: вместе с ним умерли его герои, которые лучше всего на свете умели любить. Джерри, Рут и Салли из «Давай поженимся», Колдуэлл, Питер, Вера, Пенни из «Кентавра», несчастные ведьмы (хоть никакие они не ведьмы, и пусть тебя не вводит в заблуждение знаменитый фильм) из «Иствикских ведьм», герои «Фермы», «Бразилии», «Гертруды и Клавдия», все эти растерянные интеллигентные мужчины и щедрые и в ласке, и в страдании рыжие веснушчатые женщины… О как жаль, как бесконечно жаль, мои дорогие, я скорблю по вам. Потому что вы тоже умерли: «дивный новый мир» вряд ли будет перечитывать Апдайка!
Его последний роман «Террорист» – не о любви, хоть любовь там есть, и есть прелестная рыжая полная женщина (сквозной персонаж его прозы и, видимо, вечная любовь его жизни). Вернее так: это роман о любви к Богу, к Аллаху, которая заменяет герою, юноше по имени Ахмад, всю возможную любовь. Всю любовь к миру. Ибо после 11 сентября 2001 года стало ясно: в мире правит ненависть. Ненависть для Ахмада – сила, организующая жизнь. Как либидо у Фрейда. Как воля к власти у Ницше. Как диалог у Бубера и Бахтина.
Здесь диалога нет и не может быть, хотя Ахмад – полуараб, полуирландец – казалось бы, самим происхождением обречен на то, чтобы пытаться залатать дыру между Востоком и Западом. Но Ахмад однозначно выбирает Восток, причем в самом страшном его лице – священной войны, «джихада». И это при том, что американский юноша (ничего странного, сама американская нация – нация метисов) умен, образован, талантлив… А кто взрывал «близнецов»? Умные, образованные, талантливые, вышедшие из стен американских университетов, кое-кто даже – из университетов Лиги Плюща. Смелые. Сильные. И по своим меркам – безусловно честные. Те, кто мог бы создать условия для процветания страны, принявшей их, а некоторых и родившей.
И дело не только в том, что мальчик Ахмад с детства изучает ислам: любая религия взывает к благу и любую можно обратить во зло. Можно даже сказать: и поэтому любую можно обратить во зло. Ибо благо всегда борется – и не на жизнь, а насмерть – с тем, что «не благо». А «не благом» может стать что угодно: другая религия, другой образ жизни, другой человек… В «Террористе» это культура, которая должна бы стать своей (Ахмад родился в США), но которая, напротив, становится чужой, ненавистной. Да и может ли не стать – для чистого сердцем и помыслами человека? «Эти дьяволы стараются отнять у меня моего бога», – говорит Ахмад.. Дьяволы – не Джордж Буш и не американская «военщина». Дьяволы – всё соблазняющее человека стать ниже, куда ниже, чем он задуман Богом. Это девочки-подростки, которые ходят «раскачиваясь и посмеиваясь, выставляя напоказ свое нежное тело и манящие волосы. Их обнаженные животики, украшенные блестящими затычками для пупка и уходящими вниз фиолетовыми татуировками Учителя, слабоверующие христиане и не соблюдающие требований веры евреи, выворачиваются наизнанку, обучая добродетели и самовоздержанию, но бегающие глаза и глухие голоса выдают отсутствие у них веры». Словом, все, все, все – весь жрущий, потребляющий, гогочущий, предающийся стыдным страстям и порокам, на каждом шагу совокупляющийся мир Запада… Ахмад становится террористом из соображений чистоты.
Апдайк не иронизирует: он пытается описать путь человека, любящего Бога и истину больше, чем людей. А за что их любить-то? Сделаю краткое отступление: я понимаю Апдайка. Меня тоже поташнивает от полного отсутствия норм; от несознающего себя мата, служащего даже уже не прибавкой к речи, а ее существом; от того, что милый юноша может сказать девушке «Я тебя хочу», стоя рядом с преподавателем в университетском коридоре. Так вот просто. Оторвался от беседы о теме будущего семинарского занятия для того, чтобы сообщить барышне сие важное сведение – и вновь продолжил обсуждение темы семинарского. Меня тошнит от бесстыдства. И не только от сексуального – от бестыдства незнания, полагающего себя нормой: «Видели спектакль?» – «Не-а!», «Ходили на концерт?» – «Не-а!», «Читали?» – «Безграмотные!»… Невежество перестало считаться позором. Интим перестал быть темой для двоих и потому потерял право зваться «интимом» (право зваться «близостью» он утерял еще раньше…) Физиологические нужды удовлетворяются ровненько на том месте, где «прихватило», но об этом я уже писала. И жвачка, жвачка, жвачка. И перманентное пиво.
Ты скажешь: но ведь не все такие. Я и не говорю, что все. Или что даже большинство. И Апдайк не говорит. Он говорит о другом: о том, что заметны именно эти. Именно они «делают погоду». Удивительно ли, что Ахмад ненавидит этот мир? Нет, неудивительно. Беда Ахмада – та же, пусть и вывернутая наизнанку, что и у тех, кого он ненавидит – «жвачных», «пивных». У него нет воображения. Он не может представить себе, что в туннеле, который собирается взорвать, едут на своих машинах не только «эти», но и другие – такие, как его мать, как его первая любовь. Он в упор не видит других. Но достаточно лишь одного человека – учителя Леви – чтобы он увидел, что в соседней машине едут дети. Ахмад не взрывает тоннель. Хэппи энд? Ничего подобного. Потому что последняя фраза книги почти дословно повторяет первую: «Эти дьяволы отняли у меня моего Бога».
Вряд ли Ахмад пойдет на новый «джихад». Но и вряд ли станет «полезным членом общества». Скорее, отныне его судьба – катиться вниз. Потому что для того, чтобы стать полезным членом ТАКОГО общества, надо утерять последние остатки достоинства. Лучше – саморазрушение…
Симптоматично, что именно таким романом Апдайк простился с миром. Смерть горька сама по себе, но еще горше, когда осознаешь, что все, о чем ты писал в течение жизни, и то, как ты об этом писал – нужно миру меньше, чем пиво и прилюдный петтинг. То есть не нужно вообще.
«Террорист» – не лучший роман Апдайка. Он настойчиво и наивно учит простым вещам: что такое хорошо и что такое плохо. Его мысли линейны, а герои ходульны. Словом, роман можно было бы считать неудачей. Если не знать, что он последний – что это предсмерный вскрик человека, видящего, что мир рушится не со стороны – теми же террористами. Что он уже разрушен каждым и нас – в той мере, в какой мы отказываемся думать, чувствовать, читать и плакать. Но роман неудачен и в более глобальном, в более подспудном смысле. И в нем же – велик. Это последняя попытка сеять разумное, доброе, вечное. Последняя – ибо нам уже растолковали (и не только на уровне масскульта, но и на уровне постмодернистской философии – как в заумных, так и в популярных ее вариантах), что никто не вправе никого учить. Что это тоталитаризм вкупе с другими, не менее мерзкими «измами». Немудренная, но вездесущная идея этой новой «философии жизни» такова: что такое хорошо и что такое плохо каждый вправе решать для себя. А вы, учителя, – Вы, вымышленный Леви, и Вы, реальный Апдайк, – отживший материал… Хотим жевать – и жуем. Хотим вопить, гоготать и блевать – мы в своем праве.
Апдайк, пожалуй, последним сказал то, что говорить ныне кажется неловким: люди, смысл мира в вас! Тупея, вы обессмысливаете мироздание… Словом, наивно сказал. И даже глуповато… Лузер, неудачник, лох. И роман – неудача. Но именно поэтому – великая. Снимаю шляпу.
И как награда нам, несовременным – на заднем фоне романа – проходит, улыбаясь и помахивая рукой вечная апдайковская любовь. Та самая – незабвенная. Рыжая, в веснушках.
Книга предоставлена магазином OZ.by